В 1831 году по казахской степи потянулись обозы. Татары-казаки переселялись на новые земли — туда, где сейчас стоит Имантау. Шли семьями, с нехитрым скарбом, с детьми и стариками. Это был долгий, тяжёлый путь, и каждый нёс с собой не только вещи, но и жизнь, оставленную позади.

Среди переселенцев была девушка по имени Сулу. Красивая — имя говорит само за себя: на казахском «сулу» означает красавица. Но она ехала не по своей воле. Её везли на новое место, а жених оставался далеко — в Саратовской губернии, откуда начинался этот путь.

Когда обозы остановились и на берегах имантауской долины начали рубить первые избы, Сулу не нашла себе места среди суеты. Степь была чужой, небо — другим, и только сопки вокруг молча смотрели на всё это.

Она часто уходила на одну из сопок — одна, в любую погоду. Садилась там и смотрела вдаль — туда, откуда приехала. Местные жители видели её силуэт на вершине и слышали, как она плачет. Говорят, плакала она тихо — не навзрыд, а как плачет тот, кто уже не ждёт, что кто-то услышит.

Что случилось с Сулу дальше — точно не знает никто. Рассказы расходятся, как дороги у развилки. Одни говорят, что она угасла сама — от тоски, от разлуки, от того надрыва, который не лечится никакими травами. Другие говорят тихо и неохотно: её убили. Кто, за что, при каких обстоятельствах — это молчание давно стало частью легенды.

Так или иначе, Сулу похоронили на той самой сопке, куда она поднималась плакать. Там она осталась — лицом к горизонту, туда, где был её жених.

Когда переселенцы обустраивались и начали присматривать места для жилья, местные жители — те, кто знал эту землю — предупредили их особо. О сопке Сулу говорили коротко и твёрдо:

И люди слушали. Десятилетия сопка стояла нетронутой — пока степь вокруг менялась, пока строились дома и прокладывались дороги, она оставалась чистой. Дух Сулу охранял своё место.
Потом пришли другие времена. Советская власть не признавала духов и запретных мест. Планы застройки не спрашивали разрешения у легенд. Сопку заселили — сначала окрестности, потом и склоны. Дома встали там, где прежде стояла только она.